На самом деле в названии персональной рубрики известного журналиста Сергея Пономарева редакция использовала его же собственный псевдоним (не путать с Аль Капоне). И хотя Сергей придумал его исключительно для «одноразового» использования, о чем читатель узнал из первой же истории (см. «НВ» за 21 января 2025 г.), мы на период выхода рубрики и с согласия автора «закрепили» за ним именно это прозвище.
Об авторе сообщаем следующее. После окончания журфака Уральского госуниверситета Сергей Пономарев успел поработать в целом ряде дальневосточных (магаданских, сахалинских, хабаровских) и московских печатных изданий, включая «Гудок», «Российскую газету», «Комсомольскую правду» и даже предшественника «НВ» — «Деловой вторник».
Кстати говоря, многим из российских коллег по перу Сергей известен не только как креативный редактор и остро пишущий журналист, но и как поэт-сатирик, автор редкого жанра фельетона в стихах. Остальные грани его способностей, в том числе стремление испытать на себе самые невероятные эмоции, вы сможете оценить сами, если станете регулярно читать его невыдуманные истории. Приятного вам чтения!
(Продолжение. Начало в «НВ» №01)
Морская болезнь
В начале августа 1982 года я, юный начинающий репортер, впервые вышел с рыбаками в море на промысел. Работал я тогда в областной газете «Магаданская правда», в отделе, который отвечал за совершенно другую тематику — добычу золота. А за рыбаков в газете отвечал почему-то отдел сельского хозяйства, редакторше которого Лидии Андреевне Любимовой, женщине уже в годах, морская тематика была, как корове жабры.
Но освещать трудовые подвиги местного объединения «Магаданрыбпром» все равно требовалось. Поэтому мое предложение сходить с рыбаками на промысел Лидия Андреевна восприняла как подарок судьбы.
Впрочем, предстояло еще договориться с самими рыбаками. Начальство «Магаданрыбпрома» меня не сильно волновало: скажу, что из областной газеты, печатного органа обкома КПСС и облисполкома, — куда они денутся. А вот что делать с капитанами, которым вся эта партийно-советская субординация пофиг? Могут и послать. Потому, засунув за пазуху бутылку дагестанского коньяка и не заходя в рыбацкую контору, я отправился прямиком на пирс, где у стенки болталось несколько рыболовных сейнерков.
«Кто тут у вас в ближайшее время в море выходит?» — спросил я мужичка в спецовке. «Да вон, вроде «Галичи» планируют», — ответствовал матросик, кивнув на одну из посудин.
Капитан «Галичей» Денисов, низкорослый коренастый мужик лет сорока пяти, выслушав меня, принял забрал коньяк и буркнул: «Ну ты… завтра… заходи… договорись…». При этом Юрий Саныч после каждого нормального слова вставлял матерное.
На следующий день, прибыв на пирс, я встретил капитана Денисова в мрачном расположении духа. «Ты… это… завтра… приходи… сегодня… не… в общем… не получается…» — выдал Саныч привычный набор слов вперемешку с непечатными выражениями.
Забегая вперед, скажу, что так на рыбацкий пирс ходил я еще две недели, пока капитан Денисов не собрал экипаж, неосторожно отпущенный на берег после предыдущего рейса и ушедший в запой.
Наконец, наступил тот долгожданный день, когда кэп скомандовал «Отваливаем!», и «Галичи» потихоньку почапали в район прибрежного промысла, который располагался милях в сорока от Магадана — за островом Завьялова.
Для тех, кто не в курсе, поясню: рыболовный сейнер РС-300 (проект 388м), а именно они и составляли главный добывающий флот «Магаданрыбпрома» — это такая 30-метровая железная шаланда водоизмещением 318 тонн, с низкой осадкой и крайне тихоходная.
Об удобствах для рыбаков и не говорю. Члены экипажа жили по двое-трое-четверо-шестеро — отдельное помещение полагалось только капитану и радисту. В крохотной каюте, кроме двухярусной шконки, помещался маленький столик с выдвижным ящиком и встроенный шкаф для рабочей одежки. Остальные шмотки держали под кроватью в чемодане или сумке.
Меня как почетного гостя поселили в каюту боцмана, который из-за дефицита кадров исполнял заодно обязанности тралмастера. Юра Ильин, улыбчивый 30-летний парень, баламут и краснобай, был из калининградцев, которые года три назад по вербовке приехали в Магадан за длинным рублем, и из той партии в 250 человек чуть ли не единственный остался.
Юре были очень нужны деньги: жена и дочка сильно хотели уехать с этой проклятой Колымы куда-нибудь на юг. И ему на сей раз сильно повезло: попал на очень выгодный для рыбаков промысел трубача — брюхоногого моллюска, которого японцы называют цубой. Вот за этой самой цубой мы сейчас и шли — ее после сдачи на плавбазу очищали от ракушки, морозили в блоки и продавали за иены и другую валюту тем же японцам…
Тем временем «Галичи» уже прошли мыс Чирикова с маяком на макушке сопки и медленно выходили из закрытой и потому защищенной Нагаевской бухты в открытое море, где гуляла пусть и небольшая, но волна. Один балл, максимум — полтора. Но мне, сугубо сухопутному человеку, и этого оказалось достаточно. Первые приступы морской болезни накатывали на мой организм с неизбежностью судьбы…
Следующие двое суток, пока мы шли в район промысла, и пока команда, уже очнувшаяся после долгого запоя, натягивала и меняла леера, красила борта и транцы и чинила промысловое снаряжение, я провел в маятниковом движении между своей шконкой в каюте и общим гальюном. Любая попытка засунуть в рот что-то съестное заканчивалась категорическим возвратом продукта. Когда к концу вторых суток возвращать было уже нечего, а наружу все равно что-то выдавливалось, — я понял, что это кусочки желудка и, возможно, кишечника.
В посещении судового гальюна острую конкуренцию мне составлял радист Федосей, который из состояния «в дрова» перешел в категорию устойчивого абстинентного синдрома с периодическими рвотными позывами.
«Ну ладно, из него-то продукты алкогольной интоксикации так выходят, — думал я тогда, — но мне-то почему так плохо? Не пил же сильно!»
А в этот самый момент команда под началом моего каютного соседа Юры выставляла в море первый порядок — так называется снасть для ловли трубача. За этим незатейливым технологическим процессом — когда ловушки одна за другой уходят в глубину — наблюдать было интересно, но делал я это недолго. Меня неудержимо звал недуг под красивым названием кинетоз. Или синдром укачивания. И я, склонившись через борт, подарил волне очередную часть своего желудка в желтом обрамлении продукции из желчевыводящих путей.
«Эй, хватит море пугать! — заржали ребята, оторвавшись от оснащения снасти. — Иди сюда, брызни лучше нам своего соуса на приманку — может, улов богаче будет».
Я даже не обиделся, а мотая слезы и сопли на кулак, поплелся в каюту, где, взобравшись на свою коечку, рухнул пластом…
На третьи сутки не выдержал уже боцман. Видя мои мучения, он сгреб меня в охапку и сказал тоном, не терпящим возражения: «Всё, пошли!». Идти было недолго — до маленького камбуза, откуда исходили мучительные ароматы свежеиспеченного хлеба и только что сваренного борща. Такие сильные, что опять хотелось бежать или в гальюн, или к борту. Куда быстрее успеешь…
Боцман что-то сказал кандею Володе Петрову — что именно, я не услышал, и эта парочка доморощенных эскулапов, видимо, хорошо знакомых с процедурой оздоровления таких, как я, пациентов, приступила к лечению.
Для начала мне налили почти полную эмалированную кружку водки и заставили, как я ни сопротивлялся, выпить до конца. Потом кандей навалил большую металлическую миску борща, отрезал и всучил мне огромный ломоть белого хлеба: «Ешь!». Есть совершенно не хотелось, меня сильно мутило, но под суровыми взглядами двух громил пришлось. Давясь и сдерживая подступающие к горлу позывы, я заглотил всё.
Но и на этом жестокая экзекуция не закончилась. Кандей Петров отрезал еще один ломоть, густо намазал его сливочным маслом — с палец толщиной, и сверху покрыл этот бутерброд толстым слоем яблочного повидла из трехлитровой банки. «Хавай!» — скомандовал он, и я понял, что, если я этого не сделаю, в лучшем случае он заставит меня до конца рейса чистить картошку на всю команду, а в худшем — просто выбросит за борт.
«А сейчас — на палубу и работать!» — скомандовал боцманюга, увидев, что лечебная трапеза закончилась. И вручил мне желтые резиновые сапоги, такие же перчатки и оранжевую зюйдвестку — непромокаемую «профиленку».
С утра «Галичи» шли в густом белесом тумане. Но вот в «молоке» показалась вешка с металлическими уголками-отражателями, отмечающая конец порядка. Ее зацепили кошкой и с помощью лебедки подтянули к борту и вытащили на палубу. Завертелся барабан — и корзины, все в зеленой слизи, поползли одна за другой.
Меня сразу поставили на конвейер — отцеплять крючок у днища ловушки и высыпать содержимое в пластмассовые ящики. Уже через 10 минут я был мокрым с ног до головы, потому что вода во время такой работы льется и сверху, и снизу, и от всепроникающей влаги даже «профиленки» не помогают.
Работенка оказалась та еще! Хорошо, что за пять лет предыдущей студенческой жизни у меня имелся опыт регулярного мытья подъездов, разгрузки вагонов, а еще ночные смены на макаронном комбинате, где на пару с алкашом Федей мы всю ночь таскали мешки и засыпали муку в бункеры…
И все равно я сильно притомился. Мягко говоря. Почти сдох. Увидев это, боцман Ильин скомандовал: «Меняемся!». Мои новые обязанности оказались «легкими» — всего лишь оттаскивать от борта ящики с трубачом на шкафут и составлять их там в ряды. Когда ящики закончились, остаток улова ссыпали прямо на палубу.
Потом мы еще четыре часа шли на сдачу продукции к плавбазе «Комсомолец Магадана», стояли там в очереди за другими РСами, и наши рыбаки беззлобно задирали теток-рыбообработчиц, которые, высунув головы в иллюминаторы, с надеждой спрашивали: «Ребята, а к нам не подниметесь? У Надьки и Верки сейчас как раз пересменка…». Понимая, впрочем, что их женская мечта парит в небе, как чайка, и почему-то не хочет садиться на большую мачту причалившего экипажа…
Но я это помню уже смутно, потому что сил у меня почти не осталось. И когда я дополз до шконки, то вырубился и проспал восемь часов беспробудно. А когда проснулся, никакой морской болезни у меня не было. Она исчезла. Навсегда. Ее не случилось, даже когда через несколько лет на южно-корейском траулере, который ловил минтай в российской экономической зоне, а я пребывал там в роли наблюдателя и рыбинспектора, мы три месяца штормовали у Камчатки и Северных Курил и вместо того, чтобы вести промысел, наглухо задраившись, становились носом на высокую волну.
Но это в будущем. А сейчас, на борту «Галичей», я вспомнил, что мне ведь еще по итогам командировки материал для газеты нужно написать. Потому между вахтами на палубе начал мучать мужиков всякими дурацкими расспросами о морской романтике и сути рыбацкого труда, на что они или молчали, или просто посылали меня по известному адресу.
Материал же я по возвращении написал. Большой. Под заголовком «На судне — порядок». В редакции его назвали производственным очерком и даже разместили через несколько месяцев в сборнике под общим пафосным названием «Земля настоящих людей». В моем очерке все соответствовало канонам партийной публицистики тех времен. Не было только правды. Той самой правды жизни, о которой рассказал сейчас.
Считайте это исправлением прежних профессиональных грехов. И чем-то вроде прощального поклона сейнеру «Галичи», ржавевшему у причала после развала Советского Союза и банкротства «Магаданрыбпрома», а потом просто пошедшего на дно прямо в бухте Нагаева…
Сергей ПОНОМАРЕВ
(Продолжение следует)
