На самом деле в названии персональной рубрики известного журналиста Сергея Пономарева редакция использовала его же собственный псевдоним (не путать с Аль Капоне). И хотя Сергей придумал его исключительно для «одноразового» использования, о чем читатель узнал из первой же истории (см. «НВ» за 21 января 2025 г.), мы на период выхода рубрики и с согласия автора «закрепили» за ним именно это прозвище.
Об авторе сообщаем следующее. После окончания журфака Уральского госуниверситета Сергей Пономарев успел поработать в целом ряде дальневосточных (магаданских, сахалинских, хабаровских) и московских печатных изданий, включая «Гудок», «Российскую газету», «Комсомольскую правду» и даже предшественника «НВ» — «Деловой вторник».
Кстати говоря, многим из российских коллег по перу Сергей известен не только как креативный редактор и остро пишущий журналист, но и как поэт-сатирик, автор редкого жанра фельетона в стихах. Остальные грани его способностей, в том числе стремление испытать на себе самые невероятные эмоции, вы сможете оценить и сами, если станете регулярно читать его невыдуманные истории из жизни. Приятного вам чтения!
(Продолжение. Начало в «НВ» №01)
3. Магаданская коммуналка
В самом конце ноября 1981 года, а в Магадане это уже глубокая зима, мы с моей тогдашней женой Олей переехали в свое первое самостоятельное жилье. До этого два с половиной месяца кантовались в маленьком номере гостиницы обкома КПСС, куда молодых специалистов, прибывших после универа на работу в областную партийную газету, поселили исключительно по блату и на короткое время — пока для них не освободится постоянная жилплощадь. И вот она, наконец, освободилась. Так мы и оказались в коммуналке, что в самом центре города. Построенная на центральной площади колымской столицы в 1952 году пленными японцами и нашими зеками, кирпичная четырехэтажка для того времени выглядела вполне себе комфортным жильем по понятиям позднего социализма.
Наша предшественница, съехавшая накануне из этого коммунального рая в более райскую отдельную квартиру-двушку, сразу предупредила: «У нас там действуют правила, которые нарушать нельзя. А в остальном… Сами увидите».
И мы увидели. На кухне сиротливо стоял стол с единственным табуретом.
В другой комнате, которая запиралась на шпингалет, на тяжелых, как у пулемета «гочкис», ножках примостилась большая чугунная ванна с ржавыми потеками на боках. На стенках висели оцинкованная лохань и два эмалированных таза, а также общая стиральная доска.
Следующим пунктом ознакомительного посещения в сопровождении хабалистого вида тетки оказалось место общего пользования в виде сортира типа «ватерклозет». На гвоздях, вбитых в его стену, висели деревянные ободы индивидуальных стульчаков — по одному на каждую семью. Вместо туалетной бумаги к отдельному гвоздю здесь пришпандорили рваные клочки газет вперемешку с выдернутыми из школьных тетрадок листами и сохранившимися на них каракулями нерадивого, судя по красным двойкам, ученика.
Другими предметами совместного коммунального пользования считались стоявший на полочке у двери дисковый телефон (до сих пор помню его номер — 2-04-90), а также ведро с тряпкой — ими согласно висевшему в коридоре графику, следовало мыть полы в местах общего пользования.
Наконец, о главном — наших соседях. Шишку в коммуналке держала баба Валя из самой большой комнаты, почти в 20 квадратов — та самая хабалистая экскурсоводша возрастом ближе к 60 годам. При этом наколка «ВАЛЯ» на внешней стороне кисти и манеры камерной мамки явно указывали на имевшееся в биографии бурное и неоднозначное прошлое. На тот момент баба Валя трудилась где-то в столовке, время от времени притаранивая оттуда авоськи с продуктами вполне известного происхождения.
К старшей по хате прилагался сожитель Санёк — верткий и сухощавый крендель со следами сильных алкогольных излишеств на помятой харе. Он был лет на 20–25 младше бабы Вали, которая его где-то нашла, отмыла, привела домой и приспособила по половой надобности. Санек работал кем-то вроде разнорабочего или чего-то в том же духе. Бабу Валю он боялся пуще огня и потому горячительным, когда она была рядом, не злоупотреблял, испрашивая каждый раз разрешение сбегать в магаз за парой бутылочек плодово-выгодного пойла под названием «Лучистое».
Еще в комнате бабы Вали числилась дочь Лена, тянувшая пятерик в единственной на весь Дальний Восток женской зоне, куда и попала-то в юном возрасте и по пустячному, как считала мать, делу — подумаешь, на почве ревности к какому-то пацану «моя красавица» подружку «малость подрезала».
Второй соседкой, проживающей в 14-метровке, оказалась пухлая и щекастая улыбчивая молодая женщина Вера лет тридцати. Она была то ли бухгалтершей, то ли учетчицей на складе — уже и не помню — и матерью-одиночкой 8-летнего оболтуса, который болтался по коридору туда-сюда, путаясь у всех в ногах. Плюс ко всему у Веры имелся сожитель Толя, плюгавый мужичок ее возраста. Он шоферил на какой-то развозке и вечно жаловался, что «мало плотют».
Переезд не занял много времени. Из всех вещей у нас с Олей имелись только небольшой чемодан и старый брезентовый рюкзак. На пол мы бросили матрас, накрыв его покрывалом, а в качестве остальной мебели пристроили картонные коробки — их мы поставили друг на друга горловиной вперед, образовав нечто вроде модернистского шкафа-стеллажа.
Так мы и начали свою, в буквальном смысле, половую коммунальную жизнь.
Все мое детство прошло в коммунальных квартирах, потому, вселяясь в магаданское узилище, я был готов ко всему, чего вдоволь навидался на своей пролетарской окраине, — кухонным сварам и коридорным склокам, вечной холодной войне соседей, чуть что переходящей в горячую стадию — с драками, матами, фингалами и клоками вырванных волос. Но каково будет моей жене, выросшей в благополучной семье офицера и учительницы? — с ужасом думал я в те дни.
Однако проходило время, и я начинал понимать, что зря я менжевался, если использовать лексикон бабы Вали. За те несколько лет, которые мы прожили в этой коммуналке, я не помню не то, что скандала, а даже какого-то напряга в отношениях между нами. Нет, мы не дружили и не справляли праздники за общим столом. Мы просто жили по жесткому правилу: «Мы не лезем в ваши дела — вы не лезете в наши!».
Потому, когда Санёк и Толик, воспользовавшись отсутствием своих пусть и не совсем прекрасных половин, устраивали совместную гулянку, периодически бегая в гастроном за добавкой «Лучистого», мы ничуть не возмущались: ну хочется им — и пусть!
К нам в комнату тоже нередко набивались многочисленные гости — и приезжавшие из дальних уголков Колымы и Чукотки, и магаданские знакомые, и приятели. И тогда квартира до утра гудела от голосов, песен и звона гитар. Ни разу соседи не постучали в дверь, чтобы сказать: «Потише!». Молодежь гуляет — значит, ей надо…
Вспоминая то суматошное и бесшабашное время, я почему-то думаю, что в нашей магаданской коммуналке была атмосфера любви во всех ее видах и проявлениях. У Санька и Толика — к «Лучистому», у Веры — к пирожным, а у ее отпрыска — к вообще пожрать. У бабы Вали — к правилам: чтобы все было, как в хорошо организованном лагерном сидении: полы мылись, унитаз оставался чистым и установленный порядок не нарушался.
И у всех была тяга к любви плотской и телесной. Отношение к ней отличалось простотой и жизненностью. Мы с женой часто мотались по командировкам, причем деловые поездки эти могли продолжаться и две недели, и три, а если из-за непогоды застрянешь где-нибудь на Чукотке, то и дольше. Поначалу, когда Оля уезжала, соседки поглядывали на меня с некоторым удивлением: чего это он тянет и никого не приводит? Пока, наконец, баба Валя не сказала прямо: «Ты приводи, не стесняйся. Мы никому не расскажем. Мужик без бабы не может. И баба без мужика тоже». Я поблагодарил за заботу, но как-то свернул с темы.
Сама она, следуя этой своей теории замещения, когда Саньку в порядке шефской помощи сельскому хозяйству отослали на два месяца на летние сенозаготовки, спокойно звала в гости то ли моряков, то ли старателей, и они, выпив по рюмочке, уединялись в комнате, откуда доносились громкие охи и ахи под аккомпанемент панцирной сетки.
Вера была женщиной скромной. Можно сказать, стеснительной. Потому, услав сына в санаторий, пока Толик глотал колымскую пыль, крутя баранку возле Сусумана или Усть-Омчуга, она. выйдя по утрам на кухню с темными кругами под глазами, в халатике, трещавшем от пышной и наконец удовлетворенной плоти, наливала чай в две кружки и зачем-то объясняла мне, пока я следил за шапкой пенки в джезве: «Я случайно вчера одноклассника встретила, вот мы и засиделись допоздна…». В ответ я не подначивал довольную женщину — дескать, засиделись или все-таки залежались? — а понимающе кивал ей: «Ну конечно, какие вопросы…».
Никому в самом страшном сне и в голову не могло прийти, что об этом эпизоде от соседей узнают их половины. Зачем? Если все довольны и счастливы? Странная, но естественная реальность. Обычная мораль советского человека, вынужденного жить в стесненных условиях…
А по поздней осени к Вале прилетела откинувшаяся дочка. Лена, действительно, оказалась красоткой. С длинными, выжженными дотла, зато распущенными волосами, которые —это было видно — никогда не дружили с нормальным шампунем. С хищным оскалом лица и взглядом истосковавшейся за годы отсидки самки. Бросив на меня оценивающий взгляд, вышедшая на свободу с чистой совестью сразу поняла: это совсем не то, в общем, не ее пальто. Другое дело — кавалер, из-за которого она мотала срок и который — «вот гад» — женился на той самой подружке, которую она в свое время подрезала. И сейчас, набросив цигейковую шубку на прозрачную блузку, в тончайших колготках и без шапки — это при магаданских минус 20! — выходила на улицу, где курила, смотрела в звездное небо и страдала.
А еще за ней заезжали какие-то знакомые, увозя в иллюзорный мир магаданских кабаков. Однако недолго музыка играла, недолго зечка танцевала. Примерно этак месяца два.
Я в это время улетел в очередную командировку, а когда вернулся, узнал новости. Лене не давало покоя желание — ну очень хотелось выяснить, любит ее давний кавалер или нет. И почему он, коварный, не дождался ее, пострадавшую из-за сильного чувства. Однажды, приняв на грудь, тоскующую вместе с сосцами по крепкой мужской руке, Лена отправилась на знакомый адрес бывшей подружки, где и довела до конца не законченное пять лет назад дело. Избавилась от ненавистной соперницы. Помог прихваченный с собой ножик, которым ее мама обычно нарезала картошку и морковку для борща. В итоге вернулась в дом родной — в свою родную ИК-10. Теперь уже на законную десятку. Такая вот колымская криминальная Санта-Барбара…
А еще примерно через год наше коммунальное царство начало распадаться на отдельные княжества и уделы. В пойме реки Магаданки к тому времени развернулось строительство полутора десятков панельных пятиэтажек, куда и начали расселять старые коммуналки.
Первыми уехали баба Валя и Санёк. Правда, я слышал краем уха, что она от него в последний момент избавилась, как от надоевшей рухляди.
Вера, чтобы дали не однушку, а двушку, быстро забеременела и заставила Толика зарегистрировать отношения. Говорят, родила девочку…
Ну а я к тому времени расстался с первой женой и улетел из Магадана на Сахалин. Как говорила моя мама, «у меня сын — как Ленин: то по тюрьмам, то по ссылкам».
Но ту магаданскую коммуналку все равно вспоминаю с теплотой и нежностью. Сам не знаю, почему…
Сергей ПОНОМАРЕВ
(Продолжение следует)
