На самом деле в названии персональной рубрики известного журналиста Сергея Пономарева редакция использовала его же собственный псевдоним (не путать с Аль Капоне). И хотя Сергей придумал его исключительно для «одноразового» использования, о чем читатель узнал из первой же истории (см. «НВ» за 21 января 2025 г.), мы на период выхода рубрики и с согласия автора «закрепили» за ним именно это прозвище.
Об авторе сообщаем следующее. После окончания журфака Уральского госуниверситета Сергей Пономарев успел поработать в целом ряде дальневосточных (магаданских, сахалинских, хабаровских) и московских печатных изданий, включая «Гудок», «Российскую газету», «Комсомольскую правду» и даже предшественника «НВ» — «Деловой вторник».
Кстати говоря, многим из российских коллег по перу Сергей известен не только как креативный редактор и остро пишущий журналист, но и как поэт-сатирик, автор редкого жанра фельетона в стихах. Остальные грани его способностей, в том числе стремление испытать на себе самые невероятные эмоции, вы сможете оценить сами, если станете регулярно читать его невыдуманные истории. Приятного вам чтения!
(Продолжение. Начало в «НВ» №01)
5. Корейский леспромхоз
В конце июня 1990 года мне в Хабаровск позвонили из редакции «Российской газеты», которую я, собственно говоря, и представлял на Дальнем Востоке в качестве собственного корреспондента. Звонили два корреспондента, которых я знал шапочно, да и то только потому, что Михаил недолгое время до этого служил собкором в Астрахани, и я его видел на одном из совещаний в редакции. Со вторым, Алексеем, я всего лишь переболтал накоротке пару раз тогда же.
«Слушай, старик, у нас к тебе дело на миллион, — сказали они в голос. — К вам летит японец-фотокорреспондент, мы его сопровождаем. Он по заказу американского журнала «Ньюсуик» («Newsweek») должен сделать фоторепортаж о корейском леспромхозе. Помоги, а он тебе за это заплатит».
Журналисты в то время пробавлялись, кто чем может. В том числе подрабатывали гидами при сотрудниках иностранных СМИ. Так что в предложении не было ничего необычного. Тем более, что деньги, которые предлагались за услуги по сопровождению, казались просто фантастическими — 100 долларов за 4 дня нехлопотной работенки. По тогдашнему официальному курсу это было 180 рублей — при средней месячной зарплате в 275 рублей, а у меня и столько не выходило, потому что в штат «Российской газеты» при ее создании набрали кучу народу, и напечатать удавалось одну-две заметки в месяц, гонорар получался в итоге мизерный.
Уже не помню, как того японца звали — кажется, Ямомото. Ну так и буду именовать его дальше. Был он высокий, сухощавый, кареглазый брюнет чуть за сорок. Улыбчивый, хотя и сдержанный. Как относился к нашей троице, я так и не понял. Держал дистанцию, но заносчивости или высокомерия не проявлял. Похоже, считал нас своими сотрудниками, которые очень нужны, потому что без русского в России и шагу не сделаешь — тут же зацапает страшное КГБ.
Мы эти опасения в нем никак не опровергали, наоборот, культивировали еще больше и всячески поддерживали. Мишка, который свободно болтал по-английски, усмехался, но переводил для Ямомото-сан мои байки о том, что он постоянно находится под кагэбэшным колпаком, что даже тетка в хабаровском кафетерии следит за ним, не отрываясь от кофейного аппарата, и потом пишет из подсобки срочный отчет своему шефу-полковнику, сколько чашек американо он выпил и какое именно заварное пирожное съел.
Не знаю, верил ли он в это, но наши указания выполнял неукоснительно.
А задание у Ямомоты было, действительно, трудное и опасное.
Дело в том, что в Советском Союзе, в соответствии с межправительственным соглашением между СССР и КНДР, в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке силами корейских лесорубов велась заготовка древесины для нужд братской державы. 40% заготовленного леса-кругляка отправлялось в Страну утренней свежести, как поэтически называют иногда КНДР, 60% — оставалось в СССР. Этому соглашению предшествовала закрытая встреча во Владивостоке в 1966 году, на которой Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев и лидер Трудовой партии Кореи, Великий вождь товарищ Ким Ир Сен договорились о поставках в Советский Союз северокорейской рабочей силы.
К моменту событий, о которых я рассказываю, в нашей стране действовали два десятка корейских леспромхозов, в которых в разное время работали от 15 до 20 тысяч граждан КНДР. Десять таких леспромхозов были в Хабаровском крае с центром в поселке Тырма Верхнебуреинского района. Вот в эту-то таежную глухомань и предстояло нам проникнуть вместе с японцем.
Хотя слово «глухомань» в наше время, да и тогда тоже, весьма относительно. До того в этой самой Тырме бывал я не раз, потому что поселок и одноименная станция стоят на железнодорожной ветке-перемычке между Транссибом и БАМом, соединяя Известковую и Чегдомын. Это такой сохранившийся отрезок первого БАМа, который начали строить в начале 1940-х годов прошлого века, но из-за начавшейся войны остановились.
Так вот, Тырма и прилегающие к ней поселки корейских лесозаготовителей — Таланджа, Согда, Эхилкан и другие — располагались примерно на полпути от конечных точек этой линии. Маленькие поселки, жители которых с корейскими лесорубами почти не пересекались. Те были или в своем лагере за высоким дощатым забором, или в тайге на лесосеке.
В Тырме видели корейцев лишь в те редкие моменты, когда они организованной группой заходили в сельпо, которое снабжалось по бамовским нормативам, скупая маленькие холодильники типа «Морозко» или «Саратов», велосипеды, мопеды и эмалированную посуду. Понятно, собираются домой, — делали правильный вывод аборигены.
Однажды в поезде, возвращаясь из Чегдомына в Хабаровск, я пристал к молодому корейцу с предложением продать мне значок с Ким Ир Сеном, который красовался на лацкане его куртки. Тот замахал руками, показав характерный жест: провел ладонью руки по горлу. И я понял, с этим у них не забалуешь.
Слухи о тамошних порядках ходили всякие. Мол, строгости там чуть ли не концлагерные, за малейшую провинность — в карцер, а потом сразу на Родину и там-то точно или в настоящий лагерь, или сразу секир-башка. Что внутри вооруженная охрана, которой, правда, никто не видел, но не может же ее не быть. И что северные корейцы работают по 18 часов в сутки без праздников и выходных и постоянно голодают, а их начальство отправляет их в тайгу на подножный корм.
«А чего бы иначе они так браконьерили?» — размахивая руками, кричал на меня оглохший от городского шума тырминский егерь, фамилию которого, честно признаюсь, запамятовал.
Егерь вдобавок ко всему был депутатом краевого Совета. Приезжая на сессию, он выходил на трибуну прямо в брезентухе и тяжелых ботинках и, размахивая пудовым кулаком, начинал поносить последними словами межправсоглашение, попутно рассказывая, как он гоняет по тайге вконец обнаглевших северных корейцев. А тем хоть бы хны: продолжают ставить петли на путях миграции зверей и массово душат зайцев, лосей и кабаргу, струя которой в Азии ценилась как панацея от всех недугов, включая бесплодие и импотенцию. Устраивают запруды на таежных ручьях, а потом руками вытаскивают хариусов и тайменя. Или еще проще: подгоняют к образовавшемуся пруду бульдозер, спускают два оголенных провода в воду и глушат рыбу электротоком. «У нас скоро от тайги пустыня останется! — возмущался егерь, — они же скашивают подчистую лекарственные травы…».
После одной из таких пламенных речей я поймал его в коридоре, взял за ворот «энцефалитки» и подробно выспросил о подвигах — его личных и его противников, после чего опубликовал в «Российской газете» большущую статью с вопросом в конце: «Доколе?!». Кстати, в том числе и поэтому, наверное, коллеги из «РГ» предложили мне стать их Вергилием в таежном аду неограниченной и бесконтрольной корейской лесодобычи.
Добирались до Тырмы мы обычным пассажирским поездом, который ходил в Чегдомын и Новый Ургал каждый день. Просто купили билеты в единственный купейный вагон. Попасть на одну из ближайших лесосек, на которой работали корейцы, тоже было нетрудно — местный мужик за две поллитры отвез нас туда-обратно на старом вездеходе-«степаниде» и даже подождал там пару часиков.
А еще я свел японца с тем самым егерем. Ямамото сфотографировал его, заставив выйти на окраину Тырмы, чтобы на заднем фоне колосилась тайга, и попросил взять наизготовку карабин.
Но чувствовалось, что японцу этого мало. У него получался какой-то производственно-охотничий репортаж с кадрами работы валочных и сучкорезных машин и трелевочных тракторов. Да, фотокорреспондент тщательно зафиксировал штабеля кругляка и горы веток и мусора на лесосеке. И записал откровения егеря. Но это была в лучшем случае экология, а для «Ньюсуик» требовалась жареная политическая изюминка. Очень хотелось свидетельств преступлений кровавого северокорейского режима. Нужны были кадры пыток и каторги. Без них репортаж выглядел пресно.
До обратного поезда оставалось еще часов шесть, и тут появился давешний хозяин «степаниды», приведя с собой приятеля. Тот за две поллитры — цена здесь была стабильная — обещал показать дырку в заборе поселка корейских лесорубов и постоять на шухере, пока мы гуляем по территории.
Еще через полчаса мы были за забором лагеря. Никакой охраны внутри не наблюдалось, и вообще в середине рабочего дня лагерь выглядел пустынно. Лишь в одном из бараков за зарешеченными окнами виднелось несколько лиц, хотя зарешеченными были окна во всех бараках.
«Это у них тюрьма для политзаключенных» — ляпнул я, и Ямомото зафиксировал на камеру этот факт.
Недалеко от забора мы случайно обнаружили яму, накрытую лапником. Подняли большую ветку. На дне ямы лежали два тела в рабочих спецовках.
«А это, наверное, жертвы пыток», — опять ляпнул я, и Ямомото радостно зафиксировал на свой «Кэнон» и этот факт.
Но пора было уходить, пока нас не обнаружила не проявившаяся до сих пор охрана, и мы через ту же дыру покинули территорию, чтобы универсальная «степанида» отвезла нас на станцию к поезду…
Уже в Хабаровске через несколько дней я спросил знакомого майора-кагэбэшника, который в том числе курировал и корейскую тему: «А ты знаешь, что…». «Знаю, — ответил мне майор, уже расписавший мне буквально по часам хронологию нашей тайной поездки в Тырму. — Только те тела, которые вы видели, это не жертвы пыток, а погибшие при несчастных случаях на лесосеке. На одного дерево упало, второго трелевочный трактор придавил. У нас и медицинские заключения есть. Ну а то, что их держат в яме… А куда деваться? Специального холодильника там нет, вот и хранят до отправки тел на Родину. Нехорошо, конечно, но что делать — в вечной мерзлоте все же лучше».
«Ладно, а что там своя тюрьма — это в твоем учреждении знают?». — «Знаем и это, но там не совсем тюрьма, а отдельный барак, где держат до отправки в Корею всяких дебоширов и мелких воришек. Ну вот украл он что-то у своих же товарищей — и что с ним делать? В наше СИЗО не посадишь, потому мы и закрываем на это глаза».
И вообще, подчеркнул мой собеседник, корейские леспромхозы у его ведомства на особом контроле. Про массовое браконьерство им известно. Как и про то, что добытые таким образом материалы вывозятся в Северную Корею в гробах с погибшими рабочими. И про попытки промышленного шпионажа они знают. Но зачем лишнее-то придумывать?
Тут я вспомнил наши шуточки про колпак спецслужб, которыми мы пугали Ямамото, и понял, что это вовсе и не шутки были.
Рассказывать ему не укладывающиеся в его сюжет детали я не стал. Да он уже и улетел вместе с моими коллегами. А через несколько месяцев Мишка показал мне в Москве журнал «Ньюсуик», в котором стоял красочный фоторепортаж, где было показано все как надо — рабский труд бедных северных корейцев в российской тайге, тюрьма с политзаключенными и жертвы пыток северокорейской контрразведки, спрятанные на дне ямы…
Прошло много лет, а эту свою эпическую по замаху и смешную по результату экспедицию и ее последствия я помню. Наверное, и поэтому, когда читаю страшные новости об очередном преступлении северокорейского режима — типа о расстреле бывших сподвижников из минометов или установок «Град», качаю головой и говорю: ну-ну…
Сергей ПОНОМАРЕВ
(Продолжение следует)
