На самом деле в названии персональной рубрики известного журналиста Сергея Пономарева редакция использовала его же собственный псевдоним (не путать с Аль Капоне). И хотя Сергей придумал его исключительно для «одноразового» использования, о чем читатель узнал из первой же истории (см. «НВ» за 21 января 2025 г.), мы на период выхода рубрики и с согласия автора «закрепили» за ним именно это прозвище.
Об авторе сообщаем следующее. После окончания журфака Уральского госуниверситета Сергей Пономарев успел поработать в целом ряде дальневосточных (магаданских, сахалинских, хабаровских) и московских печатных изданий, включая «Гудок», «Российскую газету», «Комсомольскую правду» и даже предшественника «НВ» — «Деловой вторник».
Кстати говоря, многим из российских коллег по перу Сергей известен не только как креативный редактор и остро пишущий журналист, но и как поэт-сатирик, автор редкого жанра фельетона в стихах. Остальные грани его способностей, в том числе стремление испытать на себе самые невероятные эмоции, вы сможете оценить сами, если станете регулярно читать его невыдуманные истории. Приятного вам чтения!
(Продолжение. Начало в «НВ» №01)
Художник-параллелепипедист
Шура Башлачев, или в обиходе между нами просто Башлак, в первый колхоз не поехал. «Колхозом» на журфаке Уральского госуниверситета имени А.М. Горького мы называли ежегодную отправку студентов на уборку картошки, лишь изредка — лука или морковки (я лично на луке был всего один раз, да и то случайно) в подшефный совхоз «Красноуфимский», чьи бескрайние поля раскинулись на стыке Свердловской, Пермской областей и Башкирии примерно в 230 км от областного центра, который тогда назывался Свердловском.
Трудовую обязаловку — пахоту в полях в дождь, холод и снег, житье в холодных бараках на старых матрасах с удобствами на 15 очков во дворе, однообразную и совершенно невкусную еду, приготовленную в основном из нами же выкопанной картошки с добавлением самого минимального количества жиров и практическим отсутствием белков животного происхождения, — мы умудрились превратить в романтическую эпопею.
Многолетние традиции, десятки «колхозных» песен — в основном с переделанным текстом популярных эстрадных шлягеров. Ритуалы и праздники, включая конкурс «Мисс браздарка»: в свой первый сезон я в косыночке, которую со смехом нацепили на меня девчонки-старшекурсницы, и под псевдонимом Алена Краснополянская стал его победителем — о транссексулах мы тогда понятия не имели и просто стебались.
Или ежегодный День ухода в мир иллюзий, когда полевые грузчики, изображая страшный гнев, начинали орать, что это жрать невозможно, и метали металлические миски с толченым картофелем в гостеприимно распахнутое окно кухонной раздачи. Под испуганные взгляды наивных первокурсниц и скрытые смешки их более опытных товарок. Девочки, только что пришедшие на факультет, при этом совершенно не понимали, почему эти страшные, грязные, небритые и вонючие грузчики в телогрейках, поверх которых нацеплены самодельные жилеты из джутовых мешков с грубо вырезанными для рук дырами, так быстро успокаиваются, всего лишь попив чаю. Они, чистые сердца, еще не знали, что в принесенных на стол грузчиков алюминиевых чайниках был чай не грузинский, второй сорт, черный байховый, а чай прозрачный крепостью 40 градусов…
Наконец, традиционная массовая инсценированная акция «Великая Октябрьская Социалистическая Революция в играх и забавах» с взятием Зимнего дворца, сооруженного из панцирных сеток, и арестом министров-капиталистов Временного правительства, в роли которых обычно выступали ничего не понимающие — за что?! почему?! — студенты нацгрупп, приехавшие получать профессию журналиста из университетов далеких поволжских и среднеазиатских республик…
И вот в эту-то романтику абсурдизма Башлак не попал. Не потому, что хотел увильнуть. Нет! Просто в деканате журфака, узнав из анкеты, что первокурсник Башлачев до этого трудился художником-оформителем в цехе Череповецкого металлургического комбината, попросили его остаться в городе. Чтобы достойно подготовиться к предстоящему учебному году. Ну там стенды сделать, плакаты оформить, да мало ли какая еще нужда возникнет…
Я, к тому времени уже третьекурсник, честно признаюсь, отнесся к этому не слишком хорошо: мы там на холодрыге вкалываем, а они здесь, в тепле, на ватмане картинки рисуют… Да и внешность Шуры меня настораживала: маленький, патлатый, с золотой фиксой и в туфлях на высоком каблуке — понятно, что так Башлак пытался компенсировать свой небольшой рост. Но он оказался общительным и без малейших понтов, и мы как-то быстро все сблизились, оказавшись в одной компании. Я с будущей первой женой, наш мотор Сергей Соловьев, Сашка Измайлов, Башлачев и поэт и бард Серега Нохрин. Плюс Анюта Мясникова, которая ходила за Нохриным, как привязанная, и смотрела на него влюбленными глазами (но это совсем другая история).
На второй год Башлака не отпустили в колхоз тоже — посчитали более полезным, если он продолжит в городе свою оформительскую деятельность. А зря! Уверен, что Башлак мог внести особые краски в организовавшийся тогда новый культ — поклонение Великому Мудде. Этим божеством был обыкновенный первокурсник Юра Маслак, большой, толстый и круглолицый, с уже хорошо прорисованным животиком и щеками, спадавшими ему на шею. Ну чем не Великий? И чем не Мудда? Когда он появлялся в колхозной столовой, ни сном, ни духом не ведая о своем мессианстве, мы бухались на колени прямо на грязный пол из щелястых досок и ползли ему навстречу со стонами и всхлипываньем: «О, Великий! О, Мудда! Прости и благослови…». В красном углу столовой был оборудован маленький алтарь с камнем и портретом Маслака, перед которым мы останавливались и молчали перед тем, как отправиться в борозду или на погрузку мешков с картофелем в грузовой транспорт…
Это всё, конечно, были шуточки-прибауточки, которые через год превратились в настоящую песню. В большой гимн изобразительному, так сказать, искусству.
В самом начале сентября 1981 года, когда, вернувшись из военных лагерей и получив диплом, я уже собирался улететь в Магадан, мне позвонил друг и одногруппник Серега Соловьев: «А давай напоследок съездим на несколько дней в колхоз. Я тут еще двоих наших уже уговорил…». — «А давай!».
Молодому журналисту того времени собраться — даже перепоясываться не надо. Уже следующим утром мы вошли в знакомый зал дощатой столовой студенческого уборочного отряда журфака УрГУ в селе Александровское — это примерно в 11 километрах от местного административного и культурного центра города Красноуфимска, на берегу речки Зюрьзи и у подножия Большой и Малой Титечных гор, названных так из-за сходства с женскими молочными железами конусообразной формы.
В углу просторного помещения за отдельным столом широкими мазками над ватманом колдовал Александр Башлачев. А рядом с ним на стене висел уже ряд готовых полотен, исполненных рукой мастера, которые, как следовало из описания, были совершенно случайно обнаружены в запасниках русских провинциальных музеев, галерей и пинакотек. Открывало экспозицию краткое описание биографии автора, его творческого пути и художественного метода.
Живописца звали Львом Давидовичем Перловичем, он был современником Пушкина, едва не стал декабристом и творил в творческом направлении, которое называется «параллелепипедизм» (не путать с кубизмом!). В жизни Перловича Л.Д. было два периода — Ранний Репрессанс и Поздний Реабилитанс. Судьба живописца оказалась трагичной…
Кто именно придумал эту мистификацию в духе Козьмы Пруткова и Черубины де Габриак, не так и важно. Мне называли пять или семь фамилий. Мы тогда часто творили так: один сказал слово или выразил идею, второй подхватил и развил, третий дополнил и т.д. Существенно другое: Башлак в этой группе товарищей воплощал эти искры и всполохи в материале, то есть переносил их с помощью гуаши на ватман.
В принципе понятно, почему художника-параллелепипедиста назвали именно так: имя-отчество было явно навеяно университетским курсом «История КПСС», в котором клеймился Лев Давидович Троцкий — ну точно же не физик-теоретик Ландау, тоже Лев Давидович, вдохновил студентов гуманитариев! А фамилия наверняка происходила от ненавистной каши-перловки, которой девчонки-поварихи потчевали по утрам широкие трудящие массы.
Я уже не помню все шедевры, которые были тогда представлены в экспозиции на стене столовой. Назову лишь некоторые, особенно запавшие в душу.
«Любовь» — большой параллелепипед лежит сверху на такой же геометрической фигуре, но размером поменьше. Что, кстати, с искусствоведческой точки зрения свидетельствовало о некотором традиционализме и даже консерватизме живописца…
«У могилы любимой» — параллелепипед, поставленный на попа, горюет рядом с горизонтально лежащим и наполовину утопленным в поверхность другим параллелепипедом…
«Летят перелетные птицы» — в небе клином летят несколько кирпичей…
«Идут переходные звери» — на земле точно такие же кирпичи выстроились в цепочку…
«Падла!» — просто шар посреди ватмана…
«И я бы мог…» — пять параллелепипедов висят на перекладе, а рядом пустая петля. Это полотно выдавало в авторе знание не только истории, но и биографии А.С. Пушкина и некоторых высказываний «нашего всего».
Позже мне рассказывали, что после нашего отъезда много еще чего произошло. Вернисаж постоянно расширялся и обновлялся, в архивах был обнаружен забытый роман Л.Д. Перловича под названием «Жижа».
Наконец, у стен столовой была устроена символическая могила-кенотаф художника-параллелепипедиста, к которой возвращавшиеся с работы девчонки приносили букетики полевых цветов. А в ночь на предполагаемую годовщину предполагаемой кончины мастера было устроено факельное шествие по деревне, что местных жителей испугало и возмутило. Поэтому после жалобы семьи доярки и тракториста в партийные органы кенотаф пришлось ликвидировать…
Тогда, уезжая из колхозного отряда, мы оставили им на память несколько песен, которые сочинили там же — «Мне приснилось козье буго…», «И пахло мятой с вереском на джутовых мешках», ну и другие. Говорят, их пели еще несколько поколений журфаковцев.
Не пели только «Посошок», «Время колокольчиков» и «В чистом поле». Потому что они еще не были написаны. Это потом, года через два-три, начнется короткая эпоха квартирников, громкой славы и трагического шага в бездну из окна кухни восьмиэтажного дома по проспекту Кузнецова в Ленинграде…
Сергей ПОНОМАРЕВ
(Продолжение следует)
