Это строчка из стихотворения Андрея Вознесенского «Пять капель», и оно о знаменитом филадельфийском соборе святого Андрея Первозванного. Небольшой, зажатый между домами храм виден издалека благодаря куполам. Поэт бывал в Филадельфии, знал его историю: на здешних верфях строился легендарный крейсер «Варяг», моряки, прибывшие для участия в строительстве, стали прихожанами братства святого Андрея. Сейчас в соборе есть небольшой музей, посвященный тем событиям, под стеклом модели «Варяга» и другого русского корабля, построенного тогда же на филадельфийских верфях — «Ретвизана».
— Правда, собора на момент прибытия моряков еще не существовало, — рассказывает настоятель собора, протоиерей Марк Шинн. — Но был православный приход. Как и большинство приходов в Америке, он был основан иммигрантами, искавшими лучшие условия для своей веры и для жизни. Наш основали переселенцы из Западной Украины, тогда это была еще Австро-Венгрия и многие приехали в Америку еще по австрийскому паспорту. Они бежали из-за нищеты и тоже из-за преследований веры. Их много тогда приехало в Пенсильванию.
Выгодный госзаказ
Службы братства святого Андрея, основанного на новообретенной родине, проходили в домах прихожан. И если бы судостроительная компания «William Cramp&Sons» не получила заказ на постройку двух судов для российского Императорского флота, то приход, говорит отец Марк, мог и не устоять, было противодействие со стороны других городских церквей. Да и прихожане были бедны. С появлением в городе больших русских денег, а летом 1898 года и большой группы русских офицеров и матросов, приход получил не только материальное, но и моральное подспорье. Местные газеты подробно освещали процесс постройки кораблей.
Купить здание и перестроить его под церковь удалось уже после того, как моряки отбыли из Филадельфии — в 1902 году. Но в музее сохраняется список с именами жертвователей на храм из числа русских моряков, правда, удалось обнаружить лишь имена из команды «Варяга». Здесь же семисвечник, подаренный командой броненосца «Ретвизан», и иконостас корабельной церкви также с броненосца. В другой музейной витрине фотографии моряков подлодки «Курск». Рядом три флага — российский, американский и андреевский. Завеса Царских врат со стороны алтаря тоже в виде андреевского флага. Хотя официально храм не является морским.
В 1991м году, незадолго до годовщины последнего боя крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец» с японцами у входа в корейскую бухту Чемульпо (9 февраля 1904), отец Марк позвонил в русское посольство и попросил к телефону военно-морского атташе. Вскоре тот вместе с помощником приехали на панихиду по погибшим морякам. Это было возобновление утраченных надолго связей, о них свидетельствуют музейные фотографии с адмиралом Игорем Касатоновым и высокими чинами из российского посольства.
— Я очень надеюсь, что в скором будущем мы сможем возобновить традицию, когда из посольства к нам приезжали иногда на Андреев день, иногда на День Победы, — продолжает отец Марк. — И у нас, кстати, единственный приход в Америке, который отмечает День Победы.
— Единственный? Вы точно знаете?
— Да. И я сам удивляюсь. У нас в День Победы дети становятся главными лицами, они одеваются в форму Великой Отечественной войны, читают стихи, поют песни. Это у нас большой красивый праздник. И потом все остаются до вечера, мужчины шашлык готовят, прямо здесь, на нашем маленьком участке. Мы вообще много делаем для детей, молодых прихожан, это наша главная забота. Хотим, чтобы они не теряли корней с культурой России. Они могут быть хорошими американцами, в Америке много чего есть хорошего, много хороших людей, но я бы хотел, чтобы они не забывали духовное и культурное наследие России. Все же 70 лет марксизма не смогли это все изжить, настолько оно сильное.
Потомок первых пилигримов
Отец Марк — невысокого роста, с седым венчиком вокруг головы, переходящим в воздушную бороду, большими глазами. Говорит тихо, у него прекрасный русский, почти без акцента, смеется также тихо, но часто. Символично, что предки настоятеля со стороны отца были теми протестантскими пилигримами, кто перебрался в Новый свет из Англии также в поисках лучшей доли для своей веры. Во время Второй мировой войны его отец, офицер, участвовал в освобождении Бельгии. А когда после войны в Брюсселе ему дали секретаршу, наполовину француженку наполовину бельгийку, случилась любовь, и он на ней женился. Через год там же родился будущий настоятель собора святого Андрея.
— Как вы пришли к вере? Под чьим-то влиянием?
— Не думаю, к тому же родители в церковь не ходили. Помню только, что во втором классе, мы жили тогда в Стокгольме, учительница попросила в начале года сделать рисунок. Я, как все дети, нарисовал зеленую травку, дерево коричневое с зелеными листьями, небольшой домик, голубое небо, и там два глаза и большая улыбка. И под этим написал — лицо божье. Откуда я это знал, даже не представляю. Мне кажется, я всегда был верующим. Когда мы снова вернулись в Бельгию, меня крестили в католическом храме. А еще через два года я принял православие. В Брюсселе есть замечательный, красивый храм-памятник, построен в чисто русском стиле в честь царской семьи. Там часто служил святитель Иоанн Максимович, знаменитый архиепископ Шанхайский и Сан-Францисский, он был и старец, и подвижник. Удивительный архиерей. И он дал мне благословение принять православие.
— Сколько вам тогда было лет?
— Не помню точно, 14–15. А в 1969м мне дали стипендию для учебы в Чикаго, моя специальность была «Ветхий завет». Повстречался там с будущей матушкой, через полгода венчались. Там же в Чикаго познакомился с местным архиереем владыкой Серафимом, родом из Курска, офицером Белой армии, после Гражданской войны оказался в Югославии, принял монашество на Афоне. Он меня рукополагал в 1972м году, и я стал вторым священником чикагского Покровского собора Русской зарубежной церкви.
— Как же получилось, что в итоге вы возглавили приход Московской Патриархии?
— Это сейчас мы с Зарубежной церковью в самых хороших отношениях и всегда стараемся друг другу помочь, поддерживать, сослужения у нас совместные по всей Америке. А тогда Зарубежная церковь была отделена от Вселенского православия полностью, она никого не признавала, и никто ее не признавал, я не понимал этого отделения, боялся, что Зарубежная церковь превращается постепенно в секту, становясь все меньшей и меньшей группой людей. И в 1985 году по благословению патриарха Пимена перешел из американской церкви в Московскую Патриархию, был назначен настоятелем этого храма. Так что как раз 40 лет как я здесь.
Центр русской колонии
Особенно впечатляющими, вспоминает отец Марк, были первые годы на новом месте. Прихожане храма переместились в пригороды, дома пустели, их занимали латиноамериканцы и афроамериканцы. Прежде работавшие фабрики поджигались самими же владельцами, чтобы не платить налог на имущество. Выросла преступность, начались грабежи, безопасно не было ни в доме, ни в храме. Как-то поздним вечером, когда отец Марк возвращался на своем минивэне из больницы, его остановили трое головорезов, выпустили в него несколько пуль и, уверенные, что он мертв, угнали машину. Но батюшка сумел добраться до ближайшего жилища, где получил помощь.
— Расскажите про ваших прихожан, что это за люди?
— Скажу так: храм — это центр русской колонии. Есть даже такие, кто ходит в какой-то другой храм в своем районе, но когда надо крестить детей, они к нам идут, считают наш храм родным. Или венчаться. На большие праздники, на Пасху люди у нас на лестнице стоят и даже на улице, у нас дух богослужения как в России. Когда-то вокруг храма селились православные украинцы и русские. А сейчас у нас приход иммигрантов. Из старого прихода, чьи предки приехали сюда в конце 19 века, остался один человек — староста. А так — просто иммигранты. Сейчас идет много мигрантов из Узбекистана, из Киргизии есть. Грузин много, они даже открыли свою церковь, а раньше ходили к нам.
— А украинцы?
— Половина прихожан — украинцы. Им, конечно, больно из-за того, что происходит в Украине. Они православные христиане, они все верные Московской Патриархии, никакой вражды у них к России нет, но конечно они переживают, родственники там, под бомбами. И какие бы не были политические взгляды, им тревожно, больно, они переживают. Но слава богу у нас в приходе удивительный дух, мы все друг друга поддерживаем и никаких трений и неприятностей в приходе нет. Ушли от нас три или четыре семейства, все.
— Вы сказали, храм — центр русской колонии, точнее, как я поняла русскоязычной. Как живется колонии, какие у нее проблемы?
— В первую очередь иммиграционные — легализация. Законы стали более жесткие — не к русским, а вообще. Но сейчас многие прихожане имеют не только зеленую карточку, а уже паспорт гражданина США. Еще семейные проблемы — с уже американизированными, если не прямо американскими, рожденными здесь детьми с русскими родителями и бабушками. Всегда есть проблемы между поколениями, но здесь это обостряется довольно резкими культурными различиями в одежде, еде. Школы более либеральные, чем наставляют родители. И мне, как священнику, приходится быть мостом между поколениями.
В гостях — поэты, на столах — пельмени
Жизнь отца Марка — это и история русского православия двадцатого века. Недаром его личность, интеллект, синхронизированные с грандиозной историей собора святого Андрея, притягивают сюда первые имена в русской литературе — здесь бывали Евтушенко, Бродский, Вознесенский. Спрашиваю, знает ли он знаменитую фразу Бродского, что много говорит о его отношении к Евтушенко: «Если Евтушенко против колхозов, то я за». Отец Марк тихо смеется, прикрывая глаза рукой.
— Что в вас русского, а что американского?
— А еще бельгийского и французского. С матушкой говорим по-французски, она свободно говорит по-французски, доктор по французской литературе Средневековья, жила во Франции. И готовит по-французски, что для меня очень важно, конечно.
— Но все-таки вы именно в Америке большую часть жизни живете.
— Честно говоря, американского сравнительно мало, потому что детство я все-таки провел в Европе. С 1969 года я в Америке, с 1972 года живу среди русских. И сейчас чаще говорю по-русски, чем по-английски. Сыновья мои, кроме одного, Андрея, он родился, когда я служил в Лондоне в русской обители, рождены в Америке, но крещены в православии. Когда они были подростками, наши отношения были не простыми, обострялись по вопросам веры и культуры. Старший сын хотел уйти от всего этого, а сейчас он хорошо говорит по-русски, большой русофил, ходит в церковь, живет в Сиэтле, сам готовит русские блюда. Для его детей русские блюда очень знакомые и создают уют, он сам лепит пельмени. И все наши дети считают себя православными, они и есть православные, все праздники соблюдают, все были в России хоть один раз. Андрей только был в Советском Союзе в 1986-м, когда ему было 12 лет.
— А вы когда последний раз были в России?
— На день рожденья отца Матфея Стаднюка, покойного, замечательный был человек, настоятель Елоховского собора, секретарь партиарха Пимена. Он меня приглашал на 80-летие, это было в конце 90х годов, не помню точно дату. Звали как-то на Первый канал, в передачу, посвященную Евгению Евтушенко, еще при его жизни. Он сам, кажется, и предложил эту идею, мы познакомились, когда он преподавал в здешнем университете, бывал в нашем храме. Но я не собрался.
Татьяна ФИЛИППОВА
