Космос — дело для каждого личное. Для кого-то профессия, для кого-то только мечта. И хотя он, этот бездонный океан загадок и колыбель неведомых миров, у нас один на всех, каждый на него имеет свое собственное право. В России это право особенное. За ним слава замечательных отечественных мыслителей, талантливых мастеров, бесстрашных пилотов.
Не поэтому ли так горячо у нас до недавнего времени воспринимались любые новые знания о космическом пути человечества?
Настоящее паломничество началось в подмосковное Нахабино, когда вдруг стало известно, что там в августе 1933 года была запущена первая ракета на жидком топливе. А с какой гордостью говорили друзьям о посещении Звездного городка! С увлечением молодежь валила на лекции, после которых всем хватало аргументов для споров о перспективах освоения далеких небесных маршрутов, о ремесле космонавтов и бортинженеров…
С чего это началось? Пожалуй, со дня успешного запуска первого советского спутника Земли 4 октября 1957 года. Газеты стали тогда регулярно указывать даже часы и минуты пролета над московским регионом его «последователей». Вскоре они стали измеряться десятками. Припоминается, с каким нетерпением самые любознательные из нас ожидали на улицах появления быстро перемещавшихся по ночному небу звездочек.
Однажды мне повезло увидеть сразу пару таких далеких шустрых огоньков, двигающихся по разным орбитам. Сколько еще таких отработавших свой век посланцев крутятся поныне уже не замечаемые нами в околоземном пространстве?
Годы, завершавшие пятое десятилетие XX века, были урожайны на самые разные новости, выныривавшие в этот уникальный период хрущевской оттепели. Космическая тема уверенно захватила тогда ведущее место в прессе. В крупнейших газетах, агентствах ТАСС и «Новости» появились корреспонденты, осведомленные явно лучше, чем их коллеги, во многом пробавлявшиеся информацией из сочинений Циолковского, научно-популярных брошюр, зачастую переписывавших по-новому роман Жюля Верна «Из пушки на Луну» и «Занимательную астрономию» Перельмана. А что им, собственно, надо было делать? Каждый газетчик знал, что тут-то уж цензура настороже, и даже если ты что-то и разнюхаешь, то напечатать тебе это не позволят.
И все же, чувствуя, что здесь открывается обширное поле деятельности, кое-кто из журналистов начал готовиться к выходу на новую стезю. У каждого были на этот счет свои замыслы.
Я, например, начал со штудирования толстенного тома архивных источников о воздухоплавании в России, намереваясь потом «зацепиться» за фамилии некоторых специалистов, несомненно, не удалявшихся впоследствии от армейского ракетного дела. Правда, уже вскоре стало ясно, что тут поработала другая — библиотечная — цензура. Благодаря ее опеке из обращения исчезли все мало-мальски интересные работы, рассказывавшие об энтузиастах «ракетного движения» и — упаси Бог! — об их практических разработках. Оборвавшись где-то в первой половине 30-х годов, соответствующая информация оставила лишь несколько имен, среди которыхсамыми значительными были имена Циолковского и Цандера.
Это только потом узнал я о таких изумительных вещах, как запуски ряда беспилотных космических кораблей до Гагарина. 15 мая 1960 года с Байконура, как известно, взлетел первый «Восток», который из-за неполадок ушел на более высокую орбиту. Но вскоре, 23 июля, произошел сбой на участке выведения другой ракеты на заданную высоту. Зато 19 августа после успешного выполнения задания из космоса вернулись на втором «Востоке» собаки Стрелка и Белка. А вот следующие аналогичные корабли не справились с заданием. Лишь 9 марта 1961 года на космодром снизошла великая удача. Ее закрепила генеральная репетиция запуска, проведенная 25 марта. Манекен «Иван Иванович» и собака Звездочка стали героями этого звездного дня. За экспериментальными полетом, предварившим эпоху полетов человека в космос, как потом выяснилось, наблюдали сразу шесть кандидатов на первый выход в заатмосферные дали.
Почему я пишу об этом? Да потому, что все работавшие в печати, на радио и ТВ именно тогда, а особенно в марте 1961 года, почувствовали — скоро! Редакция получила «добро» на подготовку специальных материалов. В нашей московской газете главную нагрузку взял на себя отдел информации, который возглавлял стремительный Александр Ильич Агранович. Набросали ряд интересных тем, мне досталась очень симпатичная — «Сервис космонавта».
Куда обратиться, к кому? Стал звонить в Академию наук. И, как ни удивительно, в течение десяти минут добрался до некоего научного учреждения, в котором мне с ходу назвали фамилию специалиста, готового побеседовать со мною. «Сервис» возник потрясающий — мой собеседник сразу же пообещал лично прибыть ко мне в редакцию на следующий день!
Николай Николаевич Гуровский, отрекомендовавшийся старшим научным сотрудником, оказался любезнейшим и осведомленнейшим человеком. От него я узнал, что у космонавта «вряд ли будут максимальные удобства». Будто воочию виделись необычное кресло пилота, своеобразные иллюминаторы, через которые он поведет наблюдение. Николай Николаевич подробно разъяснил мне, как скажется на человеке в кабине перегрузка, возникающая на «активных участках полета», т. е. при взлете и посадке. Оказывается, нашими инженерами было предусмотрено телевизионное слежение за космонавтом, контроль за его дыханием и работой его сердца. Со слов своего собеседника я должен был разъяснить пока еще неподготовленным читателям, что такое невесомость, как охлаждается поверхность корабля при его вхождении в плотные слои атмосферы. В космосе нельзя налить воды в стакан, иметь дело с крошками от пищи, поэтому для космонавтов разработан свой — космический рацион. Тогда впервые применительно к нему я писал в интервью слово «туба». Названы были и «наполнители» — разные фруктово-ягодные смеси.
С приподнятым настроением ходил я в эти дни по улицам. И спрашивал себя: догадываются ли люди о предстоящей сенсации? Нет, ничто на это не указывало.
Но где-то далеко явно работал пульс будущего события. По заданию редакции я был 10 апреля в Министерстве черной металлургии и вдруг услышал: в 16 часов будет радиосообщение о первом космонавте. К сожалению, его не последовало…
Утром 12 апреля я услышал долгожданные слова, заканчивая завтрак. В отделе появился первым, ибо ехать до редакции надо было только две остановки на метро. Вместе с Александром Ильичом сели в машину и помчались с гранками в военную цензуру на Кропоткинскую улицу. Там моментально обкорнали ряд наших невинных «космических» материалов (в том числе исчезло вместе с «тубами» многое из подготовленного мною интервью с Гуровским). Но мы были довольны — первыми получили свои гранки, а значит, газета будет верстаться без задержки.
И вдруг другая совсем особая задержка остановила нашу «Волгу». С Большой Пироговской шла громадная стихийная демонстрация студентов-медиков. С песнями шли тысячи людей по другим улицам, неся свежие транспаранты: «Мы — первые!», «Гагарину — ура!», «Космос наш!». Впрочем, наверное, каждый видел такие фотографии в печати…
— А ну-ка, Николай, давай к ним! Поработай, как репортер, — напутствовал меня шеф.
Я перелистываю свой старый блокнот, и мне будто вновь слышатся взволнованные голоса моих сверстников, с которыми я тогда прошел до самой Красной площади и дальше до фотохроники ТАСС, на нынешней Никольской улице, где вывесили портрет Юрия Гагарина. Нет, сейчас я не могу ничего добавить к тому, что в тот же день написал в репортаже «в номер». Может быть, только одно — в него не вместилось ощущение всего пережитого тогда счастья…
Репортаж появился на следующий день под немудреным заголовком «Москва, 12 апреля…» рядом с громадной фотографией ликующих на Красной площади людей. А «Сервис космонавта» газета напечатала в следующем номере…Спасибо Саше Аграновичу, давшему мне то звездное поручение, — талантливому журналисту и поэту, автору многих замечательных стихов и «Песни журналистов», которая вскоре после полета Юрия Гагарина выпорхнула к людям благодаря композитору Вано Мурадели и популярным певцам Трошину и Кобзону.
Вот почему я с радостью вспоминал все последующие годы этот чудесный день, преобразившийся в замечательный народный праздник!
Николай Митрофанов
